Ночь ангелов и музеев в Таганроге

Недавно мы с Игорем зашли в гости к одному нашему другу-фотографу. Рассказали ему о Ночи музеев в Таганроге, поностальгировали о том, какой Таган классный город, и что здорово было бы там жить. Друг был решительно пьян, но собрался и ответил: «В Таганрог надо ехать писать мемуары. А вам еще рано». Не знаю, какие мемуары родились бы на родине Чехова, но Ночь музеев удалась там на славу – по атмосфере, людям, искусству, которое эти люди пришли увидеть или показать.

Подарком для меня стало знакомство с художницами Викой Барвенко и Светой Песецкой, очень открытыми, заботливыми и гостеприимными.  На одной из работ Вики и Светы были изображены любящие друг друга кролики (или зайцы). Эта работа вызвала особый интерес детей, которых на выставке было немало: они останавливались возле нее, тормошили мам и пап, и всячески выражали свое одобрение. Сейчас «Белка и Стрелка» активно готовят акцию «Ихтиандр, выходи!».

Люстры каштанов на тихих улицах, «Архангельск» с любовью и болью, морской воздух на Каменной лестнице, живые цветы в мастерской, поролоновые зайцы под подушкой, лазанье в окна, магически не открывающиеся, а потом открывающиеся двери, Млечный путь над туалетом… «и мы поняли, что все эти фильмы – это уже просто часть нас». Выкладываю статью о празднике, опубликованную в местной газете.

Ночь ангелов и музеев в Таганроге

Эта акция, впервые проведенная в Берлине в 1997 году и приуроченная к международному дню музеев, продолжает набирать обороты – накануне события, в прошлую пятницу, «ночь музеев» стала самым популярным запросом поисковой системы Google.

Раз в году музеи по всему миру работают до позднего вечера или до утра и предлагают специально подготовленные экспозиции, проекты, экскурсии… Цель акции – показать ресурс современных музеев и привлечь в них молодежь. Миллионы людей оказались причастными к этому значимому культурному событию, при этом в каждой стране – на свой лад: в Берлине акция прошла под девизом «Тело укрепляет Дух», прибалтийские музеи распахнули свои двери под девизом «Соседи», парижский музей д´Орсе предложил программу «Ночь Бодлера и «Цветы зла». В Москве было разработано три специальных автобусных маршрута, а Петербургу все это еще предстоит (акция стартует немного позже) – но уже проанонсированы такие мероприятия, как, например, театральное представление в музее петербургского авангарда. Питер, кстати, в отличие от большинства российских городов, использует классический европейский вариант названия акции – «Ночь музеев» (окно в Европу как никак!), а не «Ночь в музее», придуманное, видимо, под впечатлением от одноименного «семейного» кинофильма.

В Ростовской области в акции приняли участие музеи Ростова и Таганрога, Новочеркасска и Каменска. Мы отправились в Таганрогский художественный музей – его программа показалась наиболее интересной. Поездка оправдала ожидания. Все началось уже в уютном дворике музея: дамы и кавалеры в костюмах прошлых эпох прогуливались среди «живых скульптур» (застывших ребят в гриме) и украшенных боди-арт моделей – учащихся студии пластического движения «32» при ТТИ ЮФУ. Световые инсталляции представила таганрогская арт-группа «Белка и Стрелка», созданная Викторией Барвенко и Светланой Песецкой всего два года назад, но уже успевшая заявить о себе на международных выставках, конкурсах и биеннале в Италии, Германии, Турции, Нидерландах. У входа в музей разместились три работы ростовского медиахудожника Игоря Ваганова, в одном из залов демонстрировался его видеоарт.

Помимо всего этого, были организованы экскурсии и по самому музею. Гости смогли увидеть знаменитую картину Серафимы Блонской «Девочки. Вербное воскресенье» при свечах, эта удивительная работа современницы Чехова в 2005 году стала победителем Президентского конкурса «Россия» на лучшее воплощение образа страны одним музейным предметом. Шишкин, Айвазовский, Репин… экскурсовод грамотно анализировала живописные полотна, указывая на особенности, приемы, а иногда и неточности великих мастеров.

Творения современных авторов вызвали не меньше эмоций, чем классика. Во время акции состоялась премьера работы Игоря Ваганова «Архангельск». Мало кто может сказать о смерти с такой нежностью, о жизни с таким драматизмом, так глубоко и в то же время так красиво, как этот изысканный автор. Работа Ваганова многозначна и допускает большое количество интерпретаций. В самом ли деле художник изобразил падшего ангела? Трубы, которые выступают у ангела из спины – это остовы крыльев? За ним – нимб или колесо сансары? «Архангельск» передает ощущение непоправимости гибели чего-то прекрасного и по-детски уязвимого в холодном, кажется, навсегда заснеженном мире. Работа насыщена разнообразными культурными кодами – от фантасмагоричных двойственностей фильма Гая Мэддина «Архангельск» до японского киберпанка.

Директор музея Тамара Федоровна Пугач прогуливалась по дворику, как гостеприимная и доброжелательная хозяйка, без пафоса и громких фраз о том, например, что Таганрогский музей считается одним из уникальных и интересных собраний страны (хотя это и так). Почему «Ночь в музее» в Таганроге прошла столь удачно? Потому ли, что музейные сотрудники незакомплексованы и открыты для новых проектов? Потому ли, что на лицах пришедших гостей читался интерес к искусству, а не желание просто потусоваться?

Возвращение «домой с небес» было, как всегда, отрезвляющим и грубоватым: гроза собиралась над городом Ростовом. Белую розу, подаренную на выставке одному из художников, на автовокзале порывом ветра унесло в мутные воды речки-Темернички.

Игорь Ваганов. Архангельск

Наталья СЛОВАЕВА

Фото автора

Мэтр из города N

До того, как стать «легендарным фотографом» и «основоположником советского эротизма», Николай Бахарев работал слесарем на Новокузнецком металлургическом комбинате. А потом взял в руки фотоаппарат и стал снимать людей – на пляже и в домах. Шокирующие в своей откровенности портреты обитателей российской глубинки –  классика современного авангарда –  проливают совершенно иной свет на соотношение частного и публичного в человеке.

Николай Бахарев. Фото Олега Белобородова

К российскому зрителю Бахарев пришел окольным путем – через Запад, который довольно быстро принял его как этнографическую экзотику. На начало 1990-х годов приходится первый всплеск интереса к творчеству фотографа, предназначение которого, как тогда казалось, – развеять миф «В СССР секса нет». В новом тысячелетии восприятие снимков Бахарева стало тоньше: за непривычностью портретов удалось разглядеть внутреннюю жизнь героев, их индивидуальность, то, что обнажение для мастера – технология, а не самоцель.

Фотографии Бахарева легко узнаваемы: их объединяет особый авторский взгляд и умение через портрет одного человека или семьи передать судьбу целого поколения. На это работают и тщательно продуманный провинциальный быт – от «случайно» разбросанных глянцевых журналов до бутылок советского шампанского, и сами героини Бахарева – возможно, наивные и примитивные, но обладающие какой-то внутренней значимостью, всегда естественные и по-своему красивые. Правда, красота их подчас парадоксальна и заставляет вспомнить «эстетику безобразного», Виткина и Гойю.

Николай Бахарев. Вместе №48, 2003 год

– Николай Сергеевич, как формировалось ваше творческое кредо?

– В 80-е годы стало как-то определенно ясно то, что уже сознавалось, но по многим причинам не выговаривалось. Преувеличенная моралистичность и сами критерии «хорошего и плохого» в ситуации господства визуальной пропаганды, мало имеющей общего с реальностью, вынуждали игнорировать рекомендованные правила для занятия творчеством.

Условность портрета такова, что выразить и выявить «внутреннее» можно лишь с помощью жеста, пластики тела и мимики, которые проговариваются о личных переживаниях и желаниях. А интимный портрет (личностный) – это где человек живет, а не служит, где запирается ото всех или остается наедине лишь с самыми близкими людьми. Здесь неприемлемы понятия общественной морали и этики, то есть социальной нормы, системой авторитарных немотивированных запретов: право, мораль, традиции. Возникающие тягостные противоречия между запретными желаниями и заветами чистоты, я интуитивно старался как-то разрешить, подыгрывая и реализовывая надуманные фантазии местных жителей. Я начинал при отсутствии профессионального опыта, находясь на одном бытовом уровне с заказчиком, сознательно как бы приседая перед ним на четвереньки, вроде угождая его пожеланиям. Я рассчитывал только на случайность, которая все равно, как я надеялся, подчинена внутренним скрытым законам. Все это привело, случайно, к так называемому фотографическому «языку» той самой среды, представителем которой я только и мог быть. Простота этого «языка» вполне подходила для моего количества извилин.

Николай Бахарев. В интерьере №32, 2001 год

– Как вы сами относитесь к этой «простой» жизни?

–. Не отрицая своей принадлежности к «простым» людям, я и сейчас готов числиться по категории «быдло» (рабсила), а куда денешься? Жизненного кругозора хватало только на добрые чувства и бессильное недовольство. Но признание и сопереживание не обязательно есть то же самое, что согласие; и примириться с этим вроде как не позволяет уже приобретенный статус «творца».

А вот каким образом начавшаяся собираться череда фоторабот, выполняемая по заказам населения на местном пляже, связана с бытовой культурой человеческих отношений в окружающей нас реальной жизни, тогда было совершенно не ясно. Анализ – вещь относительно медленная, а в жизни все – мгновение. Подкупала только возможность наблюдать за почти обнаженными телами раскованно разбросанных в общественном месте и, по возможности, заинтересованно отнестись к нуждам отдыхающих. Здесь то и появилась надежда подобраться поближе к идее психологического портрета через пластику обнаженного тела. А впоследствии и использования обнажения, как одной из возможностей (технология) для раскрепощения внешней и внутренней природы своих сограждан. Здесь главное не нарушать границ собственной компетенции – не «развлекаться», а добиваться убедительности. Сам по себе интерес к обнаженному телу лежит в природе человека (продолжение рода). А так как эротика (чувственность) и секс принадлежат у нас к теме скандальности, а тем самым и спекулятивной привлекательности, то работать в этом направлении в 80-х годах было небезопасно.

Николай Бахарев. Вместе №49, 2003 год

– А в чем крылась опасность?

– Тогда любая обнаженная натура в фотографии считалась порнографией. Но примером для меня были художники прошлого. Большинство художников, которым интересна реальная жизнь и люди, занимаются обнаженной натурой, работают с телом. В Советском Союзе существовала статья за распространение такой информации, а значит, можно было заниматься таким творчеством только «подпольно». При этом всегда оставался провинциальный страх многократно пуганой вороны: как бы чего не вышло? Для многих это кончалось деградацией их творческих порывов.

Николай Бахарев. Вместе №54, 2008 год

 Здесь как раз возникает скабрезный вопросик: а к чему это обязательное обнажение? Неужто для того лишь, чтобы взбодрить слишком целомудренного зрителя и оттолкнуть или привлечь его «клубничкой»? В нашем мире вообще слишком большое значение придается внешним поведенческим атрибутам раскованности. Разумеется, я не настолько самонадеян, чтобы допустить, будто мне удастся поколебать своими фотографиями фобии, которые укрепились в общественном сознании творческих патриотов. Тут дело даже не в культуре, а в вытаращенных глазах на предлагаемый фотоматериал. Но так как между художественной фотографией признаваемой нами сейчас и той, какой она тогда была у нас – огромная разница, я бессознательно предлагал клиентам отбросить общественную мораль и попробовать раскованно, не обращая внимания на то, что об этом подумают окружающие, попытаться подыграть своим внутренним желаниям, ради интереса посмотреть на себя со стороны. «Тот, кто не способен пожертвовать честью ради «высокого», недостоин и его милости – привычная тема экзистенциальной философии: истина, которая противостоит морали». – Альбер Камю, «Миф о Сизифе». Нельзя видеть себя самого – визуальные истории видны только со стороны, и мы выдумываем себе какую-нибудь историю, которую принимаем за свою жизнь. На пересечении ложных социальных ролей и ошибочных самоистолкований формируется, неотделимая от них, неудовлетворенность в своей значимости. Разумеется, речь идет о людях способных жить в согласии с собой.

Николай Бахарев. В интерьере № 36, 2003 год

– Почему вы предпочитаете работать с непрофессиональными моделями?

– Когда профессиональные модели снимаются для журналов, они фотографируются не для себя, а для других, поэтому такая откровенность, открытость, как у непрофессиональных клиенток, невозможна. Клиентки обычно хотят фотографироваться в дурацкой фабричной одежде, но это неинтересно. Потому что внутри у человека есть какой-то мир, а одежда его как бы скрывает. И для того, чтобы внутренний мир человека выявить, надо менять форму одежды, должен быть покрой странный, своеобразный. Но лучше – совсем без одежды, потому что сделать внутренний, психологический портрет без скидывания масок невозможно. А когда человек разделся, ему уже нечего прятать.

Фото Николая Бахарева

– Как вам удается добиться особой интонации искренности, присущей вашим снимкам?
– «Прямая» фотография не всегда есть свидетельство искренности, поэтому мой интерес всегда снабжен эталоном для сравнения – визуальная насмотренность фоторабот известных авторов (Август Зандер, Картье Брессон, Йозеф Куделка, Гунар Бинде, Себастиано Сальгадо, Вильгельм Михайловский, Арнольд Ньюман, и журнал «Советское фото»). И здесь вновь возникало настырное стремление навязать портретируемому свою систему профессиональных и творческих ценностей, свою наработанную технологию съемки – минуя диалог, средствами, выходящими за пределы полемики. Наделяя, наполняя физическую внешность всеми ранее составившимися у меня понятиями о людях, непрерывно корректируя этот взгляд извне – взглядом из сложившихся на данный момент отношений с моделью, стараешься ухватить, ощутить эстетически, войти в резонанс их настроений, навязав им задачу играть роль самих себя. Таким образом, работа оказывается документальной по форме и игровой по содержанию. Из-за разного жизненного опыта и невозможности «влезть в душу» клиента за 5-6 часов, все равно можно добиться результата «раскачивая» его на искренность, открытость и откровенность. Вот здесь часто и возникает полемика по поводу возможности нарушений морально-этических норм в достижении этих самых качеств. Иногда странные композиции получаются не столько от задуманного, сколько от неспособности побороть сложность ситуации. В другой раз откровенность вызвана нежеланием признавать себя (то есть модели) такой же, как и все другие. А где-то близкие, интимные отношения позволяют добиться такой интонации искренности, которая может стать частью твоего собственного опыта и чистых не умозрительных отношений. Ведь отношение к портретируемому является активным «персонажем» сюжета, за которой виден сам автор; и который через этого героя достраивает собственное миропонимание. И почему-то именно такие фото, изначально не предназначенные для чужих глаз и потому лишенные пафоса и наигранности, кажутся наиболее убедительны.

Когда я наблюдаю и запечатлеваю прозрачными границы чужой жизни, не обремененной ни условностями, ни предрассудками, самой открытостью демонстрируя наивно серьезное отношение к интимным сторонам жизни, я рассчитываю, возлагаю надежды сам освободиться от иллюзий по поводу человеческой природы и вынудить других принять тебя таким, какой ты есть. Поглядеть на себя со стороны – тоже небось картина не самая приятная, особенно, когда ты не позируешь перед кем-то, не сдерживаешь своих инстинктов, не притворяешься в угоду молве, а все себе позволяешь. Ведь автор портретов остается со своими героями, не со зрителем, досужим любопытствующим, случайно зашедшим на выставку.

Николай Бахарев. Из цикла «Отношение» №24. 1984

– Некоторые называют ваши работы «чернухой», которой придается эстетический статус.

– Фотография, представленная на выставке, уже живет сама по себе, и новый смысл несет. Мысленно собирая персонажей, проживших вместе с тобой, в поисках/уяснении единой общности и собственного прошлого, которое нам жаль, восстанавливая по архивам «Советского фото» документы, почему-то не возникает радости узнавания той атмосферы, которая воздействовала бы на меня ностальгически. В чем тут дело? Ведь человек по своей природе склонен вспоминать свою жизнь и сравнивать. И это необходимо ему, чтобы идти вперед. «Симуляция» реальной жизни Советского периода оставила свой отпечаток в моем сознании, которая приспосабливалась к обстоятельствам, не хотела усомниться в ее правильности. Тогда у многих могли иметь место непреодолимые иллюзии. Визуальная реальность, сконструированная и «сделанная», имея собственную жизнь, заявляла о неопределенности границ между вымыслом и реальностью: в результате пролетарского ханжества мы были отлучены от всего развращающего и, конечно же, притерпелись к этому театру абсурда и уже не замечали нелепиц. А то, что мой материал вызывает у наших зрителей отталкивание и воспринимаемый как «искажением правды», обзываемый «чернухой» – это, скорее всего, эмоциональные издержки: они, выдавая свое желаемое за наше действительное, иногда заставляют задуматься о собственных соображениях на происходящее. Я делаю лишь то, что хорошо понимаю и в силу этого не оглядываюсь, не боюсь саморазоблачиться; как говорится: искусство требует жертв, а жертвы – они ничего не требуют. Главное – добиться подлинности в рамках избранной эстетики, вынужденно фотографируя не всегда желанный для творчества «контингент», который может раскрыть то, что другим не под силу.

Фото Николая Бахарева

– Насколько сегодня творческие люди раскрепощены в выборе тем, в том числе в изображении эротики?

– Наше поколение, вероятно, так и не изжило первоначальной мечтательности о будущей жизни среди нашей тоскливой реальности, которая одна только и есть – жизнь. Общий быт, жизнь на виду, беззастенчивая открытость – это один из признаков душевной честности и чистоты помыслов. И если ранее было немыслимо об этом даже «заикаться», и приходилось не слишком афишировать свою деятельность, то поиски в сохранении равновесия между общественной и индивидуальной морали позволяли высматривать моменты: какая из них служит другой. Советское искусство в силу исторических причин было ориентировано на политическую составляющую; и пренебрежение к сексуальной культуре в личной жизни трудящихся объясняло приоритетом духовных интересов, которое у художников присутствовало скорее в качестве душевной потребности тоски по идеалу, а в жизни они чаще наблюдали ее противоположность, чем и оправдывали свою принадлежность к «недостойному миру». Поэтому придавать значение их убеждениям я перестал с тех пор, как их художественный принцип возобладал над значением плотской любви – мало об этом заботились, предпочитая романтические вымыслы. Конечно, сам секс русской культуре был вообще не свойствен. Она могла знать страсть, но секс за ее пределами. И, кроме того, она иначе относится к словесным высказываниям: была более откровенна, чем западная литература. Атмосфера неприятия интимных отношений в искусстве до сих пор не приветствуется в нашей творческой среде, потому что, проникшись идеологией «высокого стиля», они пронесли ее в себе всю оставшуюся жизнь. Не мне их судить. Я жил иначе, сотни тысяч жителей жили иначе и помнят другую жизнь. От наших творцов уже давно веет дремучестью, на них лежит это несмываемое клеймо – «у нас секса нет». Что этим хотят сказать они, примерно понятно, а вот зачем хотели сказать? Как можно заниматься искусством, вынося за скобки нашу интимную часть человеческой жизни? То, что я не в силах понять, для меня неразумно. Возможно, у вышеупомянутых творцов есть все основания считать созданный ими духовный пейзаж достойной подражания. Но диспропорция между намерением и реальностью не вызывает сочувствия/соучастия. И хотя остаточные явления этого процесса еще сказываются, но мало для кого уже являются определяющими. 

Наталья СЛОВАЕВА

links:

Николай Бахарев на сайте Михаила Алабугина 

Николай Бахарев в Википедии
Николай Бахарев на gallery.photographer.ru 

Три вопроса Сергею Летову

               Жизнь мэтра отечественной импровизационной музыки вмещает столько ярких и значимых событий, что трудно поверить, что все это произошло с одним человеком. Сергей Федорович Летов играл с Сергеем Курехиным и «Аквариумом», записывался с «Гражданской обороной», выступал с Ольгой Арефьевой и Олегом Гаркушей, с нойзовым музыкантом Алексеем Борисовым и прог-роковым театром «Кафтан Смеха». Недавно музыкант впервые выступил в южной столице. 

Энергичность Сергея Летова поистине поразительна. Сергей Летов основал духовые ансамбли Три«О» и «САКС-Мафия», объездил с концертами все континенты мира, играл в знаменитой «Knitting Factory» в Нью-Йорке и имеет огромный успех в Японии. Сергей Федорович озвучивает спектакли Владимира Сорокина и Венедикта Ерофеева, работает с авангардными перфомансистами Германом Виноградовым и с буто танцорами «Поэма Театра». Сергей Федорович снимается в кино, пишет статьи и читает лекции о современной музыке в Московском институте журналистики и литературного творчества. Кроме того, Сергей Федорович в течение многих лет озвучивает живьем разнообразные шедевры немого кино, от «Фауста» Фридриха Мурнау до сказочных бумажных мультфильмов Лотты Райнигер.

Программа, которую Летов привез в Ростов, была посвящена памяти музыканта Ивана Соколовского. Это один из прародителей российского эйсид-джаза, трип-хопа, эмбиента. Соколовский был главным музыкальным партнером Сергея Летова на протяжении второй половины 90-х и 2000-х годов. «Мы когда-то играли с ним вместе в группе «Ночной проспект», – рассказывает Сергей Федорович. – С середины-конца 90-х начали активно выступать вместе и выступали до самой его смерти. Последний в его жизни концерт состоялся 2-ого мая 2005 года, и на этот концерт он принес мне свои фонограммы, чтобы я привел их в порядок, отредактировал, убрал шумы. Это был наш последний с ним серьезный разговор. Через несколько дней у него случился инсульт, и он скончался, не приходя в сознание. Я решил, что музыка Ивана должна жить. И это должен быть не только архив, диски, которые он издавал – захотелось увековечить его память такого рода программой».

В Ростове Сергей играл на новом тенор-саксофоне, звуки которого напоминают более «черную» музыку, блюзовую. Еще Сергей привез с собой два довольно необычных для нашей страны инструмента. MIDI-контроллеры (духовые, но электронные инструменты) и аналоговый синтезатор, устроенный по методу физического моделирования.

Все, что я играет Сергей Федорович – это импровизация. Он ничего не имеет против написанной музыки, но не по нотам ему играть интереснее. Слушатель же никогда не знает наперед, каким будет музыкальное путешествие. Ростовское выступление было похоже на встречу с другими мирами, мудрыми и странными. Мы задали Сергею Летову несколько вопросов. 

– Сергей Федорович, что для вас актуально сейчас?

– Меня занимает разделение современного искусства на институциональное и неинституциональное. Есть искусство, которое поддерживается государством и всяческими фондами, например, балет, опера, классическая музыка. Или какой-то радикальный авангард, который демонстрируют в залах, где устраиваются перформансы, симпозиумы, посвященные современному искусству. Там абсолютно все равно – пришли люди или не пришли. Если не пришли – даже еще лучше. У меня было такое выступление в Германии – в Красном зале замка Брауншвейгов был концерт, посвященный истории синтезаторов, от аналоговых до софтверных. Я пересчитал всех присутствующих в зале. Если исключить родственников и учеников той оравы, что была на сцене, то в зале присутствовало девять человек. Но городской совет Брауншвейга отпустил серьезную сумму денег, предусмотрел даже паркинг для приехавших профессоров. Вот нас человек двенадцать на сцене, разных музыкантов, из разных городов и стран и девять человек в зале. И немцы считают: «Замечательное мероприятие!» Еще выделили деньги для фотографа, который снимает этих девятерых человек так, чтобы казалось, что их человек пятьдесят или сто. Для Германии культура – это национальная идентичность. Они тратят деньги на то, что, может, уже публике и ненужно, но зато это страна «высокой культуры».

А есть музыка трип-хоп, эмбиент, электроника, так называемая музыка ди-джеев. Она, может быть, по звуку такая же авангардистская, как музыка институциональная, но ее никогда в эти залы не пустят. Она растет как сорняк, и она живет благодаря тому, что ее поддерживают люди: платят за билеты, покупают диски. Это искусство «немузейное». Но искусство не предназначено для того, чтобы его сразу на кладбище несли, а музей – это же кладбище искусства. Там в гробах оно лежит аккуратненько, его трогать нельзя, написано на табличках, что это такое. Надо только принимать к сведению и приобщаться. Сейчас сложилась такая ситуация: искусство – это то, что умерло. А про то, что живо, например, про группу «Война», говорят: это не искусство, они картинок красивых не рисуют. Но они стали институциональным искусством, потому что им дали государственную премию «Инновация» за этот год. Все возмущаются: если они революционеры, они должны были отказаться. А раз они не отказались, они перешли в категорию «серьезного высокого искусства».

В мае я хочу сделать с одной танцовщицей перформанс-диалог на эту тему. Она о религии размышляет, «Ветхий завет» читает. И вот мы будем с нею разговаривать. Я хочу сделать таким образом, чтобы видеокамера включалась в зависимости от ее движений. Получится диалог, который будет перемежаться музыкой и танцем.

– К современному серьезному искусству, по большому счету, публика равнодушна. Насколько это болезненно для вас?

– То, что публика проголосовала ногами против современного искусства, против современной серьезной музыки, мне, конечно, печально. Я, конечно же, хотел бы, чтобы, как в 80-е годы, у нас были тысячи зрителей. Один раз на выступлении группы «Поп-механика» было десять тысяч зрителей. Три дня подряд на концерт пришли восемь, девять и десять тысяч человек. Сейчас такое невозможно представить для авангардной музыки. Это был 89-ый год. Общество было на подъеме, люди хотели нового, интересного. Потом людей обманули в 91-ом году. Люди устали. Они почувствовали, что ими проманипулировали. А чего ждать? Ждать-то нечего. Наша цивилизация умирает. В Голландии через несколько лет количество мусульман превысит количество христиан. Если вы побываете в каком-нибудь Авиньоне во Франции – 40% населения афроамериканцы и арабы. И они совершенно не воспринимают эту культуру. Они потерпят немножко, а дальше по Европе будут на верблюдах ездить. И совершенно другая будет музыка. Будут мугамы, макамы. А вот эта институциональная музыка или ди-джейская… они даже изучать ее не будут. Турки же не изучают в школах Византийскую империю. Ну, жили какие-то здесь. Теперь мы тут живем. Вот то же самое с нами произойдет. Мы доживаем конец своей культуры. Пятьдесят-восемьдесят лет… Я, наверное, до полного краха не доживу. Но будущее нам не принадлежит.

– Вы много гастролируете. Чем отличаются выступления в России от выступлений за границей?

– За границей публика не то чтобы лучше подготовлена, но она иначе к музыке относится. Россия – это страна логоцентричная. В России на первом месте слово. Мы говорим «музыка», а подразумеваем текст песни. Меня спрашивают о творчестве брата, и все говорят о тексте. Хоть бы кто-нибудь сказал: «Почему он играл в фа-диез-миноре и в ми-миноре?» Он сам, кстати, не знал, что такое ми-минор и фа-диез-минор. Так и не узнал. Все говорят о словах. Музыка на самом деле неважна. Важен текст. Что такое русский рок? Гитары, бас-гитары, барабаны и певец. Ну, певец понятно, он текст доносит. А бас-гитары и гитары зачем? Положено так? А если их не будет? Вот Юра Шевчук приедет без гитар и бас-гитар, что, от этого что-то резко потеряется? Абсолютно не потеряется. Любой русский рок можно исполнить под гитару. А вот вы представьте «Led Zeppelin» или «Pink Floyd», исполненные на двенадцатиструнной гитарке. Странно было бы. Потому что там рок – это рок, а у нас есть городской русский романс, вариация – нынешний шансон. В Москве, например, есть всего один клуб, в котором играют импровизационную современную музыку. Он называется «Дом». Ее играют два-три дня в неделю. И не каждую неделю. А в Токио сто джазовых клубов, больше ста. Я играл в трех из них, и все дни был полный зал.

Наталья СЛОВАЕВА

Фото автора

Каталог Первой Открытой Городской Выставки Стихов

                                                  Владимир Межера

***

я беру папиросу

выбрасываю дрова

забиваю табак

в пустую гильзу

тропическая трава

наполняет слова ароматом

возвращая мне радость жизни

майский ливень гроза

год за годом идет борьба

между нищим народом

и теми кто грабит отчизну

миллионы людей

не желая ближнему зла

продолжают работать и воровать

ради вечно голодных детей

ради гнойного капитализма

палачи посходили с ума

они рвут мою душу

ломая свои хребты

скоро мир превратится

в раздавленную улитку

на грани могильной плиты

пепел падает на пол

есть то что дарует господь

у меня достаточно сил

чтобы выдержать эту пытку

***

на празднике полнолуния

когда гремят барабаны

надо быть осторожнее

не пить кокосовой водки

держаться подальше от моря

откуда приходит цунами

и чаще смотреть на звезды

топая в такт ногами

***

слепая девочка

сидит в моем мозгу

перебирая четки

устремив свой разум

к вершинам гор

и постигая пустоту

моей души где нет

ни святости ни грязи

она ведет меня

по скользкому лучу

к сияющей звезде

в свой адский рай

чтобы присвоить

оба моих глаза

Алексей Бородин

***

все ничего
но жанр слишком старый
он устарел еще лет сто назад
тогда поэт с прокуренной гитарой
имел успех поклонниц всех подряд
и тот считался лучшим из поэтов
кто больше всех кто дольше на ногах
продержится
и в гуще винегрета
не захлебнется в собственных стихах

теперь не то
другие деньги нравы
поэт не пьет
томительной отравы
и не поет с надрывом на щеке
о судьбах родины
о хрупкости планеты
суммируя купюры и монеты
поэт сидит
в застенках интернета
и благим матом пишет
о любви

***

каждый герой-бандит

мечтает стать вулканологом

ходить босиком по раскаленной лаве

заглядывать в жерло вулкана

и всем говорить

что последний день Помпеи

никогда не наступит

***

первые тридцать минут
никакого шансона
ну а потом хочешь мурку
можешь лесоповал
никто и не взглянет косо сурово
что бы ты там не лабал
ну а двадцать минут
никакого шансона
например айвазовский 
девятый вал
сыграй чтобы горы воды заплясали
так чтобы кабак затрещал
десять минут
никакого шансона
северянин северный на потом
ну а пока  в баре  барокко
народ поглощает
набитым ртом
пока пипл хавает 
водка должна охлаждаться
шоу должно продлиться
  show must go on
значит не следует расходиться
минут через тридцать 
будет шансон

***

четыре бандита на BMW

едут туда где много лавэ

их ждет полный конец

в конце-то концов

больше нет

на районе крутых пацанов

***

ковры и зеркала возвышенные дамы
остались в темноте  разрушенных квартир
на смену им пришли скупые телеграммы
надежды больше нет на идеальный мир
а стало быть пора надуем дирижабли
на медленном огне заварим в колбе ртуть
пусть роза не сгорит
пусть захлебнутся жабы
жестокая игра
спасет кого-нибудь

***

тот кому приходится
много работать руками
редко смотрит на облака
еще реже на звезды
да он вообще ничего не видит
дальше собственного ноутбука

***

прозрачна улица настолько

что видно издали постройку

дворец наверное культуры

там в нишах мраморные дурры

ждут наступления весны

глаза открыты но пусты

тоскливо тянутся компьютерные сны

блуждают руки вдоль клавиатуры

но не смахнуть усталости  с лица

здесь улица берет начало у дворца

чтоб выпасть около вокзала до конца

рассыпаться в рядах базара….

Валерий Уколов

***

Сижу в саду,
наблюдаю цветение вишен.
Вижу – Лопахин с бензопилой
дает новые имена
обрубкам ветхого мира.

***

Люд на оторванной льдине
       глушит водку и рыбу,
       споря за право скитаться по водам.
Но кто-то на дне опустевшей бутыли
       прочтет и постигнет –
       Рыбарь увидит спасителя!
       Рыбак дождется спасателя!
Все успокоится. Лед святого безмолвия
       вызовет сон человеческой боли
       в божественной были.
В райском саду цветы Антарктиды.

***
Мальчик Иисус держит в ладонях бабочку Озарения,
отпускает ее кружиться над водами,
а сам идет через море, чтоб пройти через город
и никогда не состариться.

***

Все кончилось, когда на землю пало небо.
Все началось, когда взошла луна,
и мы ходили, как по небу, 
и звезды слышали как громкие сердца
касались их, и звезды отвечали им паденьем,
сгорая в их ладонях до конца.
Смеялось небо, Бог молчал – он знал,
что Слово делает нерв голым.
Когда был день, то день был долог.
Когда шел снег, он придавил небесный полог
и всех, кто пробуждался
в младенческом покрове белизны,
и мы могли бы быть под ним и не уйти,
но нас тогда спасали звезды,
шипя растапливая снег…
Потом всходило солнце
и билось птицей о глаза,
из них слетевшая слеза
последнюю звезду в ладонях погасила,
и та, упав сквозь пальцы, проросла,
впитавши нашу силу,
нас вместе с небом подняла,
чтоб видеть мир,
и это было так красиво.

Надя Делаланд

***

Грунтовка через холмы. Сэкономишь пару часов.
Сквозь изгородь - и туда, где облако ест с руки.
В воздушной склянке ветров струится морской песок,
секунды текут кругом и вяжутся в узелки.
Не вышло преодолеть себя - так на гору лезь,
оскальзываясь, бреди по гравию и траве.
Быть может, там, в синеве и вечности, Тот, Кто есть,
приблизит лицо к тебе, как к бабочке - человек.
И в бездну если смотреть, а тут в синеву Его...
Стой столько, сколько стоишь, но дольше не задержись,
живи себе куда жил, откуда себя живешь,
сквозь изгородь и холмы, по-над-через жизнь. 

***

Осень. Облетают листья, зубы, волосы, ногти
не хотят расти длинными, быть большими, работать,
всё ломаются – мол, чего там… И дальше – больше,
беззащитнее, меньше, еще немного.
Длинношеее лето губами мягкими мнет последний
теплый вечер, валяясь в траве с лошадиным ржаньем
этой девушки там, на лавке, на чьей скрижали
уже все написано. Видишь, ты тоже слепнешь,
собираясь пойти весной, протянув сквозь зиму
громогласный шепот. Так шепчет по перепонкам
барабанным сердце, когда я лежу с любимым
и ношу под сердцем сердце его ребенка,
моего ребенка. Так женщины соприродны
измененьям климата, что – нету их древесней,
я роняю листья, целуй мои корни рото-
раскрывательно гласный звук превращая в песню.
Говори мне: «Оа! Моя огромная птица, рыба
о семи крылах, не считая того плавника на спинке».
У меня скоро будет тридцать любых сезонов,
посчитай мои кольца на срезе, их ровно тридцать.

***
Зубная щетка твоя нахально
мою целует в стакане тесном,
и я б забыла тебя, сквозь пальцы
смотря на этот кусочек текста,
рожденный в ванной, ваннорожденный,
сквозь гель для душа и полотенца –
да не умею любви одернуть,
берясь за щетку зубную сердцем
своим беззубым, старушьим, детским –
берусь за щетку, твоей касаюсь…
о, чья там челюсть сквозь мякиш лекций
знакомым шагом ко мне плясала,
писала, пела, съедала звуки,
роняла крошки и оставляла
зубную щетку, как знак разлуки,
как счет чужой за услуги связи,
как беспорядок.

***
Я прощаю тебя, потому что ты тоже умрешь.
Потому что я тоже – умру. Потому что мы – смертны.
Потому что в лице изменяясь, меняясь, оно ж
сохраняет себе ту последнюю – первую верность.
Сохраняет тебе. Не теряй. Тише рук во дворе,
разгребающих палое алое серое пламя,
я прощаю тебя, потому что нельзя умереть,
если это уже не случилось еще между нами.
Обойди меня сбоку, взгляни на меня изнутри
самой долгой любви, забывающей точки отсчета.
Где прощают людей, медведей, лососей, осетрин,
там находится Бог, он находится тут, вот Он, вот Он.
Я прощаю тебя, потому что прощение есть,
можешь даже не верить (поможет, как Бору – подкова).
Потому что не злость и не зависть, не ревность и месть,
а – любовь (и «любовь» набираешь в любой поисковой
бесконечной системе и видишь нелепый сумбур,
из которого вырастет сонное дерево царства).
У тебя ничего не написано больше на лбу,
я простила тебя, оставайся. Ты можешь остаться.

***

Какого члена профсоюза ты тут сидишь такой внезапный,
такой открытый всем ветрам?
Мной тыщу раз предрешено - тебя увидеть было - завтра!
Ну, в крайнем случае - вчера.

Но ты - сидишь. Вот - факт, который так трудно будет опрове -
И смотришь на меня, и смотришь.
Ты посмотри, ты посмотри какой ты глупый человек
(там дождь идёт, а ты не мокрый).

Игорь Ваганов

… Б Е С К О Н Е Ч Н О С Т Ь …

Их только двое на старом пледе

бродячих губ в бутафорской помаде порванных на скотобойнях любви,

выцветшей пленки еще одного бессловесного фильма,

что топится в сточной канаве зари.

Словно брошенный на железнодорожном перроне ребенок,

где-то за стенкой виниловый плачет Вертинский,

он зовет ее шепотом просто Лулу, без издевок,

и просит не ехать в Ниццу.

Он смывает алые пятна с кафеля ванной,

дрожащими пальцами бинтуя ее разные лица,

он цитирует Паунда, он спрашивает, что ей больше не снится.

Она рядом лежит. Как птица. Расхристанная на ветру….

Тень абажура как день в контражуре.

Бледный румянец как танец, как мариинский балет.

«Мы однажды умрем, мой одинокий скиталец?» – «Нет, мы будем жить», –

отвечает он ей в ответ.

«Ночь нежна…» – еле слышно бормочет она, но он знает ей не дотянуть до утра.

Утро придет как война, как чума, как недосказанные слова, как титры,

серебро, гранат, до добра никак

не доводят ночные игры.

И теперь под звуки простуженного рояля,

со следами случайно просыпанного кокаина на лакированном потертом глянце,

перебирают, словно таблицу Брайля, воздух

ее изрезанные изменами пальцы.

Через полчаса все будет кончено. С антресолей достанет полиэтилен,

с рисунком рюмки как чаши Грааля и словом нерусским fragile,

и запакует, омоет, отдаст ее тело в безмолвный тлен

напевая под нос без конца «Imagine».

Неровными буквами по складам старым ржавым голландским пером

старательно выведет код, получателя, группу крови и номер страховки,

поцелует прощально когда-то чувственный порваный рот,

ее шрамы, раны, оконные рамы, обманы, татуировки.

Потом спустится в гей-бар «Чин-Чин» на углу,

утопить в жгущем глотку абсенте ночь черную, как луизианский блюз,

и уже в полете с моста он с насмешкой обнимет зарю.

Как Лулу, как свою дорогую Лулу …..и ко дну. Ну и пусть…. ну и пусть.

А о ней мимоходом прочтут в утренней провинциальной газете,

в колонке, что обычно между сводками из Ирака и больной паранойей хроникой гетто,

что обычно рвут, подстилая под зад, по привычке шальные как пули дети,

или старухи заворачивают собачьи котлеты.

Через месяц придут счета, или кто-то по телефону,

набрав по ошибке номер, в трубку бросит случайный «Привет!»,

когда никого не останется в доме, никому не достанется осень,

никто и не спросит, кем ты был, потому что тебя точно нет.

В переулке без имени, в стране без любви, вне закона,

с циферблатными стрелками вспять и тенями ушедших в вечность,

может кто-то однажды вернется сюда,

скользнет под скрипящий засов, найдет эти письма, сожжет,

или, может, прочтет,

чтоб вдохнуть в себя ту бесконечность.

Save A Prayer. И больше не звука, ни слова.

Двадцать на двадцать шагов по коридорам души во тьме,

до тошноты как в бреду, в забытьи, без цепей и оков, без стона.

Жизнь это просто дуэль, когда время сходиться, стреляться.

С собой. И в самом себе…

Наталья Словаева

***

Мне нравится ходить голодной,

Сидеть на яблоках с кефиром,

Быть неразборчивой и модной,

Курить с друзьями за сортиром,

С фотографом с подбитым глазом

Болтать в замызганном подвале,

Быть несерьезной, несуразной,

И чтоб покрепче целовали.

Твой стройный мир аполлоничен,

В нем места нет моим пройдохам,

Неадекватным, неприличным,

Но человечным в каждом вдохе.

Ты любишь замки и туманы,

Я – девка из цыганской песни,

Не тешь себя самообманом,

Мы никогда не будем вместе.

Ты не поймешь мое искусство,

Мы не расстанемся друзьями,

Но почему же нам так грустно,

И так давно друг к другу тянет?

***

В трещину мира летят

арестанты, измученные туберкулезом,

получающие просроченные пилюли,

брошенные уродцы в детдоме,

называющие нянечку мамой,

изобретатели кораблей и луноходов,

доживающие до ста лет в одиночестве,

перевязанные слипшимися бинтами,

окровавленные руки моей любви.

***

Времени не было слышно.

Ты струилась на землю

фиолетовым сиянием,

смешивая волосы

с эхом отлетевших грез.

Песок, бессмертник, серебро –

вот твои знаки,

твои лунные символы.

И прозрачные пальцы в кольцах

могут перебирать сухую траву и морской снег.

***

Вечные спутники,

Столбы и провода,

скоро мы вернемся домой,

скоро раскроем руки...

Конечно,

надо приметывать трассу

белыми нитками посредине,

иначе куда бы она увела?

***

Когда в твоем сердце

не будет любви и жалости,

Когда в грудь войдут горный воздух

и совсем другие гимны,

В этой свободе

без завтра и без меня,

Ты сможешь забыть

целовавших твой Апокалипсис?

Тим Фей

Письмо из Таганрога

Здесь таскал вОттакенные абрикОсы,

глазастые от страха, что их съедят,

заготавливал на зиму солнце;

все несказанные слова

тополя записали на свои шумелки.

Здесь не встретил осень, сбежал на север

диким уткам насмех. По возвращении

разбираю листья опавшие… Я не об этом.

Философия дерева – расти! расти! –

а когда срубают, проскрипеть «прости»

как волшебный пароль в ту страну, где нет нас.

Этим не исчерпывается наша древесность.

В близости можно сцепиться горстями –

это слабая связь, чтобы не расставаться,

я учусь с любимыми срастаться грустями,

протыкая друг друга болью подобно акациям.

А залив назло спортсменам не леденеет –

намек, чтоб, отбросив коньки, босиком носиться

по воде. Если случайно откину кеды,

обещаю в песню к тебе погулять проситься.

Остальное неважно. Скользко. Заносит в прозу.

Прохожие кутаются в  воспоминания

о тепле или о предстоящей дозе

сОлнечнОабрикОсОвОкайфОстОяния

***

с особым значеньем

мы съели печенье

а мюсли – со смыслом

и кексы – с подтекстом

не без пониманья
откушали манной

держась точки зренья
на банку варенья

еще почерпнули

чуть-чуть из кастрюли

ничтоже сумяшесь

макнув туда мякиш

гранитные локти

кусая науке
делили пирог
с не успевшей мяукнуть

начинкой и масло

лоббируя с сыром

мы так обожрались
но так прогрессивно!

***

что день рожденья? играли в возраст

и в поздравленья и в крокодила

и было весело мне а им как!

другое дело – когда поминки

а ты мне так и не позвонила

а в детстве мама когда бывало

что долго нету я думал – ужас! –

ее наверно трамваем сбило

или машиной и плакал плакал

и было легче

когда представишь причем в деталях

когда театр причем катарсис

вот и теперь я подумал тоже

а если поезд? который в Питер

который скорый

перевернулся и ты в нем Боже!

и защемило и подкатило

как будто комом таким же точно

как эта масса людей в вагонах

стремилась в небо покинув био

и облегченье почти свобода

ведь смерть – призванье она не хобби

а значит высшая значит сила

и я не вправе и я не волен

ты умерла а не что другое –

а не обиделась и не забыла

***

я убиваю сталина в себе

я убиваю сталина в тебе

я в вас увидел сталина и целюсь

я изымаю сталина как ценности

у церкви отбирали – на крови

а как еще можно его убить?

в любом учителе и каждом президенте

есть сталинские страшные проценты

я убиваю сталина в коране

в гранате и в усатом таракане

но даже самый безобидный выстрел

является эпохой сталинизма

и я увы до сей поры не знаю

как сталина убить не убивая

его не высечь не дезодорировать

он испаряется а после конденсирует

не обличить не перевоспитать

он прячется к любовникам в кровать

в зародыш проникая лишним геном

я убиваю сталина на небе

сонет   милодраматический

я оченьрован вашим пу

скай все болтают что я мань

я к удавлению всей пу

бликую драмой пьес ума

от вашикарных гарных но-

г отовый к нимф сегда упа

сте каюсь кап ли а не то

ль комедиа тор на гу бах!

я полон вас хищеньем в ру

ка хать и эгоист а льтру

из тем на ты перелетя

какда р твоих кос сну лос во

ст орг и я не смог опо

мниться лоуме в этой схва

Р   –   н   –   Д

тот, что казался эРостовом,

стал Ростованием, потом

не раз домашним ареостовывал

опыта оптом

но ни Рос.сией, ни тов.арищем

не значился, тем более

что чувством не Ростов-товарнищенским

был болен я

не ростовщичеством (вот соР еще!) –

сотворчеством – не воровством,

по-родстовенному чтобы солнечно

и запросто

но раз творится на- Да ну ее –

история в крови непрявд,

подслушаемся в атакуемый

аудиоряд

может, проснется в эре сотовой

Райстова-на-Дому восторг,

впадающий в простовороттепель,

в Понт без понтов

я буду рад ему проставиться

как вечный ростовфиля, как

любитель, бовник пРостовранства,

братан и брат

одноклассники.ru

кроме  бывших  старост  мы  все  умрем

не  за  родину-мать  а  чисто  по  жизни

так  зачем  на  экране  сушить  былье

и  встречаться  вне  классно  какого  двусмысла

ради  самооценки  жены  авто?

на  предмет  потрындеть?  семинар похвастать?

что  успешно  скатал  на  экзамене  по

поведенью  совести  что  держит  тебя  за  галстук

жесткий  стерео  тип  дворовой  не  наш

что  конкретно  попал  к  нему  на  счетчик

и  короче  если  ему  не  дашь

то  короче  возьмешь  или  тебе  замочат

в  репу  тацию....................  в  общем  я

под  (который  всегда  отдельно)  предлогом

не  иду  к  вам  на  встречу  шк/друзья

оставаясь  как  впрочем  и  раньше  лохом

***

без наших сиамских ладошек в кармане куртки

проспектом снежинок объевшийся в одиночку

и если ты привидишься то на минутку

но наминутка становится службой всенощной

думал твоя краса мне пойдет на пользу

равно моя бесполезность – тебе на радость

но во-сне-гурочковая морозность

нам обоюдно утяжеляет диагноз

лежу в организме слабость и сила духа

на градуснике околонулевая

лишь бы успеть перед глаголом сдохнуть

деепричаститься еще не совсем растаяв

то есть сказать набор тех претящих штампов

вроде люблю прости отпусти поверьте

будто бы жизнь бесконечный прогул экзаменов

перед коротким зачетом так называемой смерти

***

это было уже ровно десять сиреней назад:

я в палату входил с разноцветным салютом

подарить его девочке из  ч - ч - ч – ченского городка –

о, как пахли цветы вперемежку с лекарственной мутью! –

пахнут сладкою кровью, наверное, так

медицинские сестры и матери на перевязочных пунктах

ни твоей, ни моей, ни цветов красотой не спасётся

от парадов и варваров эта земля, ну и чёрт с ней –

пусть сиреневый вечный огонь обожжёт!

как распахнется, пыхнет, да как распахнётся

огнедышащий май, засыпая нас морфием, чтоб

не так больно разлука перерастала в сиротство

будет путь мой длиннее её бесконечных ресниц,

опалённых неловким впотьмах сигаретным обстрелом,

как охотника – дичь, будет запах преследовать,

будут сниться цветы, значит, меньше войны будет сниться         

***

можно назвать влюбленностью этот жест –

полу от чая нно цвета глаз твоих сердце бьется,

но когда птица весной возвращается в свой насест,

разве она считает, что это влюбленность? –

в запах смолы, крону, во взлетную полосу,

чтоб воспарять и обратно нырять с размаху,

чтоб желторотому дать обогрев юнцу,

а он забыл тебя, свой сочиняя запах,

следуя тысячелетней привычке птичьей –

вить настоящий дом из будущих из цитат

и обал денно и нощно выстукивать сердцем такт

без претензии на взаимную на тактичность

Кто не прячет глаза

1

если глазеть на мир то как раз такими –

всеми руками ресниц распахнувшись навст-

речу пространству мимолетящих событий

голубоглазой выдержкой впечадлясь

сквозь наслоения антропоморфных пятен

связанных отсутствием перспектив

веровать приближаясь двадцатикратно

к ликбездневерию приоткрыв

диафрагму дыханья как можно шире –

на весь мир – почувствовать словно ты в нём

стал объектом внимания и ты же

стал быть может чуточку объективней

2

ябл-оком в ябл-око посмотри

только смазанным взглядом не надо

горше пресного мармелада

угощенье такой пастилы

ну давай ну рискни же – а что там

за зелёным за кариесным оком?

в океан моночисленных дней

бездна дё га ворящих «о`кей»

окунись не на страх а на совесть

и прочти вне программы без фраз

как спасает нас от недодоза

свежевыжатый яблочный спас

Наталья Сухорукова (Каданская)

***

И когда, как шагаловские любовники,

угловато обнявшись,

мы полетим над городом,

нас остановит гаишник и скажет:

«Вы превышаете скорость,

вы пьяны нежностью,

и вы не имеете на это прав –

платите штраф жизнью»,

я прошепчу:

«Не давай ему ни крупицы.

Пусть наше дело решают в Суде.

Может быть, он приговорит нас друг к другу

условно,

пожизненно…

И будет в том милость и строгость».

***

Вот, читаю Басе, а пьянишь меня ты.

В сердце сливовый сад, крик лесного оленя.

Распускаясь, мне грудь разрывают цветы.

Их все больше и больше. И пчелы пьянеют.

Этот цвет и открытость снести ли смогу?..

Опустившись с немым лепестком на циновку,

я свернулась слегка, так, как будто ребенка

твоего возле сердца уже берегу.

***

Любимому

В мобильный столько

Сказала слов, что, верно,

Даст он бутоны.

***

Осенний ливень.

Увы, другой мне скажет:

«Как ты промокла!».

Евгения Жукова

***
говори со мною бликами от свеч
в симметрии двух ложек по краям стола
как двух ножей
не разрезая речь
лихая не болит на плахе голова
теперь яйцом на блюде – хрупкое чело.
  
пусть так.
  
я тайный вор, прилипшая к стеклу
бабочка меж чашкой и рукой
ворую все слова, близкие к теплу
твой логос крутит экзистенцию,
покой
планеты скользкой может на беду
кровь стылая вода и потеряла цвет
и тонкой кожей холоден рассвет
  
пусть так.
  
скучнейший праздник – написан чей-то день,
избитый тост, вновь на полу Мерло, Бордо
сценарий весь прочитан до…
слипшихся страниц, слипающихся век.
  
мне долго ждать – с пяти и до пяти
пустыми мостовыми длинный шарф
ведь в городе моем не разведут мосты
их не разводят никогда, любезный граф.


  
***
воет февраль, как белуга-
вновь уезжаешь из города -
шлейфом буйная вьюга
в щели, под полом, пологом,
в ребрах, в связках коленных
сумерки
               сотканы.
                                 холодно.
  
чай золотой в серебряном
на подоконнике мается,
стеклами бьется не бренная,
бьется любовью, кается,
шатко проходит балками -
поезд по дому и рабице.
  
воет… рисую изморозь,
холст ледяной с кобальтом.
как собирать с изнова?
длинное слово колото -
имя - случай серебряный*
__________________________________________
* «ты серебряный случай …всех» (с) В. Летцев

Андрей Першин

***
весна оставила лазейку
в квадратный с выщерблиной рот
он летом дудочкой-жалейкой
закат из облака сосёт

ты слышишь день переиначен?
на тёмных досточках вода
«я не тону
я только плачу
чтобы умыться иногда»

и этот скрип
в моём подоле
такую нежит благодать
чтобы упасть в взвихрённом поле
и с ночью всё – перемешать

***

острее патоки венозной

я ощущаю - горький вкус

движений раненых и розных

друзей ведущих в пустоту

других – в запрятанный комок.

тебя- под землю моей кожи

два звука могут быть похожи

два оборота на колок.

ссутулившись струна звучит.

и в мёртвых книгах

без запинки

твои подброшены пылинки

и ночь твоя - лабрадорит

***
была ли сладость первозданной?
тот карамельный петушок
и мамин с вишнями пирог?
и тень без устали под ванной?
ну то есть детская любовь
ко всем не запасным частям?
всё что прошло?
всё что не нам
теперь принадлежит и вновь
становится вокруг
ведь если создан мир невдруг
он следователен сам в себе
без мишуры и в мишуре
он меньше сам своей природы
так смотрят в телескоп народы
так видят дальше через холст
Итак в её руке цветок
а раньше- красный петушок
своею оптикой сознанья
есть имя в мире без названья
и первый шейный позвонок

***
что если философия щедра
и не стыдится мглы первоначальной
одним она оставила слова
качается словами гроб хрустальный
другим ребёнок вечно отстаёт
он поэтический ему глаголы внемлют
и кто-то растянувшийся вперёд
ища опоры чтобы двинуть землю ..
что если философия грядет
не прячется, себе не достаётся
бытийствует и мыслит свой народ
бытийствуя не ведающих солнца

***
сползает влажная зевота
в карман по гибкой пятерне
погладь её, сожми немного
одна - тебе, другая – мне

мы будем чаще расставаться
прямые не своим умом
сюжет – извилина пространства
тот ум, в котором мы живём

***
что может камень твой произнести -
чеканный случай
или части тела
им до конца
с тобою не дойти
куда и мысль твоя -
не долетела

короткая у тварей маета
слабеющие вымахи качелей
не вдоль, а вглубь
исхожена земля
аккордов вверенных
дрожащей литосфере

не гибкий
но понятливый язык
недолговечности совместных состояний
не то
к чему болезненно привык
но будущего сбывшаяся память.

***
предметы видят сны
в кубической постели
пророческие, вещие гробы
как поплавки
на бездыханном теле
и жизни кипячёной
пузыри

нет мне не кажется
что всюду сплошь детали
распахнутой
площадки заводской
полупустая
жизнь моя вначале
живое что-то
тянет за собой

стоит вода
и не пристало лучше
по льду сучить
и вволю куковать
но рвёт с винта
и может всемогущий
святое место
снова
залатать

***
это жар меня выгонит прочь
вглубь засохшего черного хлеба
выдаю свою русскую дочь
за чудовища дерзкую небыль

у неё молодая судьба
каких прежде тоска не видала
и у слов серебрятся края
тех что пахли так сладко сначала

кто ломоть этот станет стеречь
что надрезан так крепко с душою
растоплю свою русскую речь
и как сердце стучу головою

а зима это сумрачный жар
а у дочери сохнут ресницы
моя жизнь это сказочный дар
почему ей с другими - не спится?

***
ах что ещё переживёт тоску
забьёт два гОла
..и выкатится возвышаясь из угла?
чья отщебечена рука?
как звали место для укола?
надземного спрямленья рек
будь трижды слабый человек
и тот
протянет этот голос
как волос в мёртвом пироге
другой – вопрос
что вы – не те…
увы – уже – не те

***
а нет -- так приходи смотреть
мою засиженную жердь
с наросшим диким мясом
сперва конечно безобразен
мой вид
всего что не умрёт
(как умирает голой ось
укоренённая в рождении…)
пойти – такое наслаждение
я камни обращаю в кость
и расползаюсь круглый год
из поволоки глаз приливов
в холмы мохнатые..
на сливы..
что эта девочка несёт
ей - всё
ей - всюду достаёт
горячей крОви обращенья
она -- во мне – моё решенье
ей больше нечем пренебречь
я стол и стул и эта печь
ты как? доела свою речь?
а нет -- так приходи смотреть…